Сборник рефератов

Русские критики о Л.Н. Толстом

p> То, что Толстой этого не понял, Оболенский посчитал каким-то недоразумением и был уверен, что этот промах будет в скором времени исправлен.

Тему толстовского понимания науки Л.Е. Оболенский продолжил в следующем, пятом номере "Русского богатства" статьей "Л. Толстой и О. Конт о науке" с подзаголовком "Ответ г. Скабичевскому"10, который, как говорит автор статьи, "продолжая настаивать на мысли, что Л.Н. Толстой отрицает науку, но не только ту, которая бесполезна для народа, но науку вообще".

Оболенский обращается к истории самого понятия. Придерживаясь общепризнанной точки зрения, что основателем научного направления является
О. Конт, крестик "Русского богатства" пытается выяснить, что вкладывал этот французский философ-позитивист в содержание термина "наука". Автор статьи говорит о том, что Конт чувствовал необходимость полезности науки, но, с другой стороны, боялся ее практического направления, поэтому мечтал о создании "высшей умозрительной науки, философии наук, которая была бы совершенно чужда жизни и удовлетворяла бы только потребности ума" (С. 207).
Аксиомой и основой для дальнейших изысканий Конту послужил софизм Кондорсэ, который, по словам Л.Е. Оболенского, как нельзя лучше ответил на все запросы философа: "Наука только тогда может быть полезна жизни, когда она совсем о ней забывает, и, наоборот, едва она гибнет не только как наука теоретическая, но и как приложение" (Там же). И Толстой, по словам
Оболенского, отрицает именно эту идею "науки ради науки, знания ради знания", он хочет, чтобы "в основе научной иерархии лежала эпическая идея о назначении человека, о целях жизни", считает, что ученого должна толкать на исследования, требуемые жизнью "любовь к человеку". И чем ближе наука будет к жизни, "тем сильнее будет действовать этот стимул любви к ближнему", а
"деятельность научная и духовная, – цитирует автор Толстого, – только тогда плодотворна, когда она не знает прав, а знает одни обязанности. Если люди действительно призваны к служению другим духовной работой, то они в этой работе будут видеть только обязанность и с трудом, лишением и самоотвержением будут использовать ее" (С. 315).

Продолжая эту мысль, Оболенский соглашается с Л.Н. Толстым, что
"мыслитель и художник никогда не будут спокойно сидеть на олимпийских высотах", что эти творцы "должны страдать вместе с людьми, для того, чтобы найти спасение или утешение" (Там же). И подводя итог под собственными размышлениями о взглядах Толстого на науку и ставя точку в полемике по этому поводу с А.М. Скабичевским, Оболенский приводит слова Толстого, в которых видит правдивую глубину, подчеркивая тем самым их ценность и значимость для других и прежде всего для себя: "Служение народу науками и искусством будет только тогда, когда люди, живущие среди народа и, как народ, не заявляя никаких прав, будут предлагать ему свои научные и художественный услуги, принять или не принять которые будет зависеть от народа" (С. 319).

А на вопрос, приведенный в статье Скабичевского: "Какую бы науку или отдел науки можно было бы выбросить" (С. 322), Оболенский отвечает, что не это главное, а то, чем "важнее, а стало быть, честнее и нравственнее заниматься в науке сейчас" (Там же). И исходя из толстовского воззрения, критик понимает, что тем "что нужнее "бедному, коснеющему в дикости, невежестве и полуголоде многомиллионному народу" (Там же).

В своих последних двух статьях, завершающих своеобразный цикл о Л.Н.
Толстом, Л.Е. Оболенский, как и обещал ранее, обращается к непосредственному анализу философии, морали и социальных взглядов Л.Н.
Толстого, хотя и эти статьи являются по сути своего рода ответом критикам, которые не должным образом, по мнению Оболенского, судили этого великого художника-мыслителя.

В статье "Основные начала философии Льва Толстого"11 Оболенский пытается доказать значимость толстовских философских размышлений и вообще защитить его право на философствование.

Позже критик стремится опровергнуть мнение очень многих, что призвание
Толстого – лишь искусство и что якобы нечего было ездить в ту область, в которой ничего не смыслите. Критик последовательно убеждает в органичности возникновения у Толстого философских вопросов и попыток их разрешений, в их серьезности и значимости.

Причину обращения Толстого к философским проблемам Оболенский видит в том, что перед ним возник вопрос о цели и смысле своего существования.
Автор статьи полагает, что Толстой, создав свои произведения, пришел к выводу: "Я наивно воображал, что я поэт, художник и могу, не зная ничего (о смысле и цели жизни), учить всех, сам не зная чему. Из знакомства с этими людьми я вынес новый порок – гордость, иначе не могу назвать эту сумасшедшую уверенность в том, что я призван учить людей, сам не зная чему"
(С. 141). Этой фразой критик объясняет увлечение Толстого философской стороной осмысления жизни и отказ от прежней деятельности исключительного писателя-художника. Что интересно, Оболенский резко отрицал разделение
Толстого на художника и на мыслителя. Об этом он писал еще в статье "Идеалы современной жизни и литературы". Но здесь противоречит сам себе, не соединяя их до конца в своем сознании воедино. Для Оболенского существует период создания художественных произведений огромного эстетического значения и период философских изысков полемического содержания в творческой жизни Л.Н. Толстого. Точнее было бы говорить о смене акцента с эстетики на этико-философскую проблематику в творчестве, т.к. даже в самых ранних произведениях можно увидеть собственно толстовскую философию жизни. Но все же Оболенский разделяет «философов профессиональных» и «философов- художников», к коим причисляет и Л.Н. Толстого наряду с Г.И. Успенским и
Ф.М. Достоевским. На его взгляд, философ-художник может допускать какие-то неточности, его мышление имеет «характер образный», скорее психологический и поэтико-созерцательный, чем точный математический или формальный (С.
136), а в его речи больше чувства, чем ума.

По словам Оболенского, Толстой пытался найти ответы на свои вопросы и у русских профессиональных философов, и у западноевропейских, но ни одна система его не удовлетворяла: «Он, как и все обыкновенные читатели, читал европейских мыслителей, чтобы от них узнать истину, услышать ответ на мучительные вопросы жизни и духа, читал, мучился, думал и не нашел» (С.
137). И как считает автор, в своей критике этих философий Толстой «на самом деле вовсе не критик, а просто жаждущий истины человек-художник, который нам передает свое личное субъективное впечатление от того, что он вынес из чтения или иного знакомства с философскими учениями запада» (С. 140).
Нелегко еще потому, на взгляд Оболенского, что «великий художник идет не от теории к фактам, а от живой жизни к теориям, от этого-то трудно успокоить умной книжкой или хорошими словами без жизненной подкладки» (Там же).
Отсутствием основы жизни критик и объясняет желание Толстого в какой-то момент покончить собой. Но спасла своими руками, точнее, своей головой, созданная философия. Или «вера», как называет ее сам творец. Оболенский поясняет, что ничего общего с религией это слово не имеет, это «общее миросозерцание и мораль», философия отличается от религии тем, что опирается не на «веру в мистическое откровение провозглашаемых истин», а на
«опытные, по меньшей мере психологические познания» (С. 147). Делает замечание Оболенский и о толстовском Евангелие, считая его «посторонним наростом на системе» (С. 148), случайно образовавшимся «под влиянием споров и мнений, обусловленных встречами с расколоучителями и духовными лицами или же своего рода популярным изложением этой церковной книги «формой», предназначенной для публики» (Там же). Оболенский полагает, что Толстой преследовал цель лишь сделать Евангелие в форме «более понятной и убедительной в своей этике и социологии для наибольшей массы людей, т.е. и верующих» (Там же). Критик еще раз подчеркивает, что «система Толстого не религия и не богословие», а «экскурсии в эту область-случайность»,
«посторонний нарост», который можно «оставить в стороне» (С. 149).

Далее Оболенским прослеживается процесс становления особой философской системы Л.Н. Толстого. Он говорит, что путем слияния эволюционной теории и идеалистического учения. Толстой находит основу для своей морали: «Смысл жизни состоит в развитии и в содействии этому развитию» (С. 150). «Но религия прогресса, – констатирует критик, – удовлетворяла его только до тех пор, пока он сам, как организм, рос и развивался» (Там же). С приходом старости Оболенский связывает у Толстого наступающий кризис этой морали вечного прогресса, т.к. и яснополянский философ осознал, что после него ничего не останется. Удовлетворяясь некоторое время «бескорыстным служением будущему», он, полагает критик, приходит к мысли о невозможности вечного процесса и восклицает: «Ведь и человечество, и мир также состарится и умрут, как я? Стало быть, если я находил нелепым жить для себя, потому что моя короткая жизнь – нелепость, то еще смешнее работать для какого-то будущего прогресса, который также обратится в ничто и в котором также, стало быть, мало смысла, как в моей личной жизни» (С. 151). Эти слова
Оболенский в качестве доказательства того, что Л.Н. Толстой опять оказался на распутье. Но полным желания дальнейшего поиска. И из-за этого обращается к двум методам познания бытия: «точная» или «ясная» наука и «ума зрительные познания», в разряд которых и попадает философия. Оболенский последовательно излагает логику размышлений Л.Н. Толстого, который приходит к выводу, что все пути, только по-разному, ведут к одному и тому же результату: либо все в жизни становится ясным, но «чем яснее, тем очевиднее, что дальше нет ничего и надежды нет» (С. 153), либо состояние постоянной «смутной надежды что-то найти», которое длится веками без ответа или же дает их, но только «самые туманные, самые противоречивые и темные» (С. 154).

Это Толстого не успокоило, по замечанию Оболенского, и он совершил свой
«новый гениальный шаг», в котором критик усматривает традиции европейцев, прежде всего Канта и английской психологической школы, но при этом утверждает, что, хотя Лев Толстой был знаком с учениями этих направлений, шел своим путем. Находит в проблематике и материале исследования, человек и смысл его жизни.

Рассмотрению толстовской теории познания Оболенский посвящает остальную часть статьи, полностью отдаваясь исследованию ломки взглядов Л.Н.
Толстого, который находил ответы на свои вопросы путем наблюдения над исторической жизнью народа и посредством своего личного опыта.

Основу для нового видения мира Оболенский находил у Толстого в критике разума. Излагая путь духовного поиска художника-философа, он пишет, что
Толстой «стал совершенно измученный сомнениями, завидовать тем людям, которые слепо, не раздумывая верили в особое высшее назначение своей жизни и в этой наивной, простой вере почерпали силу не только жить, но и переносить всякие страдания, лишения, невзгоды, покойно и даже с радостью ожидать смерть и не только не считать жизнь злом, но, наоборот, величайшим благом и даром небес» (С. 159). Оболенский обнаруживает, что для Толстого такими людьми стал народ, чью веру он попытался понять, осознать, осмыслить. Но для этого ему бы пришлось отказаться от разума. Отречься от разумного знания было невозможным для Толстого, поэтому его ждала только смерть. И критик с радостью обнаруживает, что из этой тупиковой ситуации
Толстой находит выход для которого необходимо было лишь найти «разумное объяснение неразумному знанию» народа. С восхищением автор статьи говорит о писателе, постигнувшего столь трудную судьбу, о его силе, когда «при всем осознании нелепости собственной жизни что-то его толкало вперед на поиски средств сохранения жизни» (С. 160). Оболенский предполагает, что это «что- то неразумное, это сила самой жизни». Истина приходит к Толстому, по мнению критика, т.к. он начинает понимать, что искал вневременного смысла жизни, а рассматривал свою личную жизнь, т.е. «искал смысл жизни в условиях времени и пространства» (С. 161), который перед бесконечным является «ничто».

Продолжая, Оболенский говорит о новом толстовском понятии под названием
«Бесконечное» и, обобщив все его рассуждения об этой категории, объявляет, что это «сама жизнь», «необходимость», это – «Бог», что без Бесконечного жизнь теряет смысл.

Далее речь заходит о методе познания Бесконечного. Оболенский раскрывает его принцип через положения Толстого о том, что бесконечное не может быть познано разумом, т.к. это «что-то сверхчувственное», «оно шире разума, а шире разума только жизнь, создавая разум» (С. 166). «Стало быть,
– подводит итог критик, – вопроса о смысле жизни нужно искать у самой жизни само собой разумеется, только у такой жизни, которая уже нашла, или имеет этот смысл, хотя бы и неразумным знанием нашла» (Там же).

Из всех этих толстовских умозаключений Оболенский выводит два возможных в таком случае способа познания жизни разумом и самой жизнью, где главный – последний. Разум ограничивает познание всего в целом (т.е. бесконечного) в рамках лишь некоторых элементов жизни, которая в абсолютном понимании значительно шире разумного постижения мира, но является лишь частью
Бесконечного, собой выражая его сущность. Именно понятие Бесконечного, постигнутое неразумным знанием, по мнению критика, способно дать «веру, что наша жизнь и смерть имеют высшее значение» (Там же).

Но по Толстому, считает Оболенский, нужно еще стать человеком, обладающим знанием Бесконечного. В понимании критика это выглядит таким образом: необходимо очиститься от «нелепых и уродливых наслоений, чтобы стать способным принять смысл жизни, далее «начать жить именно так, как живут люди, узнавшие смысл жизни» (С. 167). Это не люди, которые через познание смысла уничтожают в себе «страх лишений, страданий и смерти».
Оболенский объединяет все это в одну толстовскую фразу: «понять веру жизнью» (С. 167), т.е. народ, делая таким образом вывод, что образ жизни очень сильно влияет на духовное состояние человека. И критик цитирует строки откровения писателя по поводу собственной жизни, которая была полна
«нелепых и уродливых наслоений»: «Я смутно понял, что и прежде истину закрывало от меня не столько заблуждение моей мысли, сколько самая жизнь в тех исключительных условиях эпикурейства, в которых я приводил ее» (С.
168).

Итогом толстовских размышлений Оболенский считает мысль, что «мало одного разума, чтобы понять, что жизнь не бессмысленна», что нужно «второе условие: чтобы жизнь не была бессмысленна и зла» (Там же). И именно в жизни с народом, как подчеркивает исследователь, Толстой видит «основную истинную сущность смысла этой жизни» – «любовь», «жертва во имя любви», «действие во имя любви». Отсюда, по Оболенскому, проистекает главный принцип Толстого –
«жить по Божьему закону» и его стремление, «обязанность», как он говорит сам, «осторожно, внимательно рассмотреть это учение веры, которое одно дает надежду понять смысл жизни» (С. 169).

В таком ключе Л.Е. Оболенский изложил основные философские начала
Толстого, которые по духу во многом близки ему самому. Критик высказал единственное несогласие, которое связано с дальнейшими размышлениями
Толстого по поводу учения веры. Оболенский считает, что этот художник- философ забыл об «осторожности», чем вызвал гнев у богословов, по причине чего многие восприняли его прекрасную систему в штыки. Эту часть его философии Оболенский называет «не соответствующей ни ее основному духу, ни ее морали» (С. 173).

Так он заканчивает изложение главных принципов теории Толстого, а в следующем номере своего «толстого» журнала переходит к вопросу о
«приложении этики Толстого к критике окружающей жизни» (Там же).

Открывает статью «Мораль и социальные взгляды Толстого»12 Оболенский предисловием, в котором изложил основы главных «систем морали»: Кантовской,
Шопенгауэровской (Нирвана), позитивистской, утилитарной и эволюционной.
Необходимость этого критик объясняет тем, что многие незнакомы с философией, поэтому не понимают тех мест, где она связывается с философской системой Толстого. Оболенский признается, что сделать философию доступной даже ребенку – его мечта, которую он воплощает отчасти теперь. То, что делается отступление от основной проблемы, которую сам перед собой поставил
(разбор морального и общественного учения Толстого), Оболенский не скрывает. Он прямо говорит, что «читатели, не интересующиеся этими вопросами, могут пропустить предисловие» (С. 154).

От души позанимавшись популяризаторством, Оболенский обращается к непосредственному исследованию толстовской морали. Критик пошел путем выяснения достоинства и преимущества его учения, а потом выявления недостатков, т.к. сделал заключение, что «у таких больших людей все большое: и достоинства, и ошибки, а потому к ним нужно относиться и с большой чуткостью, но и с большой снисходительностью» (С. 180).

Главное положительное начало в толстовском учении Оболенский видит в том, что «он, учение, не есть ни буддизм, ни эпикуреизм, а синтетическое слитие воедино этих обоих полюсов человеческой морали» (С. 177). Он опровергает тех критиков, которые видели в Толстом только аскета, или же тех, которые считали его эпикурейцем, певцом «индивидуальной» жизни, как
«истинной» (С. 178). Заслугу Толстого Оболенский видит именно в преодолении крайностей и буддизма, в основе которого лежит отказ от личной жизни и поиск смысла жизни в Бесконечном, и эпикуреизма, который делает из жизни
«оргию разврата и насилий», проповедует жизнь одним днем с его временным земным воплощением Оболенский находит в его учении, что «Бог есть истинная жизнь», следуя которому жить нужно «по Божьему», тогда «наша личная земная жизнь, как исполняющая божественный закон, будет совершенной и в то же время будет величайшим благом» (С. 179). А для этого нужно помнить о Боге и заботиться, чтобы личная жизнь выполняла «божественный закон», чтобы была
«осуществлением воли Бога». С восторгом Оболенский обнаруживает, что тем самым «дана надежда и на бесконечную жизнь, но не убита, и забота о земной жизни, напротив эта забота сделана таким же законом, как и забота о загробной жизни» (С. 180).

Далее делом критика становится отыскивание ошибок, ошибок человека, которого, по признанию Оболенского, любишь всем сердцем своим, признаешь в нем великие заслуги, великую пользу» (С. 181). Еще труднее для него
«выставлять эти ошибки перед всеми, на показ» (Там же). Но в этом он видит необходимость, долг перед обществом и самим Толстым.

Первооснову всех ошибок этого писателя-философа Оболенский видит в том, что он «принял философию за веру» (182). Он с точки зрения своей морали стал подходить ко всем очень важным вопросам человеческой жизни. Во главу угла, по мнению Оболенского, Толстой поставил свое понимание бытия, т.е. свою философию, в ключе которой стал строить представление об истинной, на его взгляд, формы жизни, правила, на которые должен опираться человек, чтобы не отступать от «божьего закона», в который вкладывает свое содержание, отличное от христианских принципов морали. Оболенский говорит, что Толстой использовал христианскую догматику, но выбрал только то, что отвечало его запросам.

Через критическое восприятие мира Толстой достиг того, что искал смысл жизни. По мнению критика, это принесло ему облегчение, «погрузило в состояние верующего», поэтому он смешал свою философию с верой в Христа. А под воздействием восторга не заметил, что верующие приходят к Богу «не размышлением и критикой, а без всякой думы, без всякого вопроса берут готовое положение» (Там же). Взявшись за священные книги, он подходит к ним
«с готовой системой в голове» и, «если находит в книге все так, как у себя в голове, он начинает не голову подчинять книге, а книгу гнуть по голове»
(С. 183), поэтому появляется свое толкование законов христианской морали.
Этого Оболенский не приемлет. Он приводит те шесть правил, которые Толстой взял себе на вооружение: «не воюй, не судись, не изменяй жене, не клянись, не сердись, не противься злому» (С. 184). И замечает, что в этом выбор есть важные особенности. Критик сформулировал их так: Во-первых, «все они отрицательны, а не положительны» (Там же), они указывают на то, чего «не должно быть, а не то, что должно быть» (Там же), во-вторых, «все они говорят о том, чего не нужно делать, а не о том, чего не нужно чувствовать, или что нужно чувствовать» (Там же). Исходя из философии Толстого,
Оболенский объясняет, что такой выбор отвечает требованию очистится от нелепых и ненужных наслоений, от зла. Критик указывает на то, что эти формулы можно или дать вместе, например, «жить с женой или мужем, которые ненавистны, развратны, каждый день пьяны» (С. 193). Но необходима и
«внутренняя сторона морали», а не только абсолютное, можно сказать, механическое, бездумное, следование провозглашенных принципов. Догма должна иметь жизнь среди людей. Оболенский говорит, что «если бы Толстой во главу своей морали поставил любовь, как ставит ее евангельская мораль, он объединил бы ее внешнюю и внутреннюю стороны» (С. 188).

Еще одной ошибкой, по мнению автора статьи, было провозглашение народной жизни, как идеальной, при этом отбросив тот факт, что у народа масса суеверий, предрассудков, ужасное пьянство, зверское отношение к детям и женщинам. Все это мешало ему провозгласить идеалом крестьянскую жизнь, который ему был просто необходим. Оболенский видит в этом еще один недостаток: из-за потребности создать положительный идеал для своей морали
(«а мораль без идеала невозможна» – тонко подмечает критик) (С. 190)),
Толстой в этом качестве провозглашает «реальный, конкретный факт» (Там же).
С точки зрения критика, с помощью шести заповедей он не мог отделить истинное от неистинного. Поэтому иногда осуждал и дурное, и хорошее. Мораль
Толстого от всех этих несуразностей не была цельной, поэтому-то, полагает
Оболенский, он «для массы вопросов не может найти ответа в своих шести правилах» (С. 191).

Продолжением размышлений Оболенского становится обращение к отсутствию в толстовской морали всяких «ступеней совершенства»: «либо стань мужиком, либо ты грешник» (С. 193), пусть даже если это «величайший злодей» человек, или «всю жизнь отдавший на «служение людям, но только не в виде мужика»
(Там же). По Толстому получается, что если не успел попасть в «указанную позицию, то ты лишаешься всякой морали. Оболенский всей душой возражает этой формуле Толстого словами: «Человек не может сразу сделаться совершенным, убить в себе все привычки, все связи с прошлым. Вот почему хорошо то учение, которое покажет ему или ступени, которыми он постепенно приблизится к идеалу, или даст такой идеал, который он мог бы выполнять ежеминутно во всех условиях жизни и тем развивать себя к полному осуществлению идеала. Такой идеал мог бы быть и постоянным критериумом для жизненных отклонений от прямого пути к совершенству» (С. 198).

Еще один просчет обнаруживает Оболенский в учении Толстого, которое требует обязательного определения причины возникновения зла в жизни человека. Свозит все, по замечанию критика, Толстой к насилию: «насилие мечом, насилие палкой, потом деньгами и, наконец, наукой» (С. 194).
Согласно рассуждению Оболенского, возможны два способа избавления от зла: либо самим стать лучше, либо бросить цивилизацию, как порождающее насилие.
Перемениться к лучшему можно только посредством науки и философии, чья роль в жизни человека Толстым отвергается, а ведь с помощью этих двух начал люди узнали о причинах зла. А бросив цивилизацию, продолжает свою мысль критик, человек забудет о ее зле и опять потянется к ней. Так значит опять нужна наука, которая обобщила бы весь опыт цивилизации и не допустила бы тем самым возникновения нового зла. Но такую же роль ей Толстой отвести не может. Оболенский поясняет, что науку, как один из способов познания,
Толстой не отрицает, его не удовлетворяет то, что она «ничего не делает для народа» (С. 195). Это уже новая, чисто толстовская, задача науки, которую
Оболенский в принципе принимает.

То, что Толстой не отдает должное всему масштабу значения науки для человечества, приводит его, по мнению критика, к так называемому «женскому вопросу». Оболенский, как и раньше, протестует против утверждения, что женщины идут учиться только для того, чтобы не рожать детей, и восклицает, что если бы Толстой «изучил как гениальный наблюдатель, жизнь учащихся женщин и молодых тружеников науки» (С 196), то «увидел бы, что это делается из чистейшей любви к человечеству и истине» (С. 197). Критик с прискорбием заявляет, что для Толстого все это является грешным, т.к. «это не мужик и не древня» (Там же). Давняя надежда на то, что это всего лишь заблуждение, недосмотр Толстого, в Оболенском развенчивается.

В заключении Оболенский замечает, что Толстой делает попытку уйти от самоотрицательности своей теории и провозглашает новую заповедь: «поступай так, как велит тебе закон любви» (С. 198). Это поворот, но что он принесет?
Оболенский надеется, что «новые плоды» и исправление старых ошибок» (Там же).

Заканчивает критик «Русского богатства» тем же, с чего начал: с благодарности толстому за «хорошее и великое», что он дал человечеству
«лишь призывая это «великое и хорошее» очистить от «посторонних наростов».
И подводит итог: «Тогда у Толстого есть чему поучиться» (С. 199).

Такова оценка Л.Е. Оболенского толстовского творчества на поприще философа, мыслителя, создателя своего собственного этического учения.

Только в 1891 году в «Русском богатстве» появилась еще одна статья
Оболенского о Толстом, но речь в ней шла не о философской доктрине писателя, а посвящалась разбору драмы "Власть тьмы", о чем уже упоминалось.
Объяснение такому демонстративному молчанию можно найти в его мемуарах.
Просто Оболенский все меньше одобрял и понимал искания Толстого, они не находили отклика в его душе.

Глава третья

Споры критиков о Л.Н. Толстом на страницах

«Русского богатства» 1889–1891 гг.

Несмотря на то, что под статьями в «Русском богатстве» чаще всего встречалась подпись «Л.Е. Оболенский», или же его псевдоним, а порой и криттоним были в этом журнале публикации и других литературных критиков. также дело обстояло и с работами, посвященными Л.Н. Толстому, которые связаны с его воззрениями, вызвавшими неоднородное понимание и толкование в литературно-критической среде. позицию редактора в этом вопросе отстаивали
М. Филиппов и С. Розенберг.

Последний, как и Л.Е. Оболенский, вступает в спор с А.М. Скабичевским, пытаясь ответить статьей "Юродство и фаворитство"1 "чисто наглядным примером" на вопрос оного, адресованный редактору "Русского богатства":
"Что делать в том-то или ином случае жизни, если следовать принципу
Толстого о несопротивлении насилием злому?" (С. 63).

Начинает С. Розенберг с вопроса: "В чем секрет того интереса, который возбудили в нашем обществе последние произведения гр. Толстого?" (Там же).
И, как считает критик, дело не в таланте, т.к. он был известен "русской читающей публике" и его прежним произведениям, а где он, "художественный талант", проявляеется сильнее, не ясно. Все дело в том, по мнению автора статьи, что "последние произведения Толстого вызвали страсти, задели чувства самых ординарных читателей" и что это свидетельствует о связи
"чувств и мыслей автора" с чувствами и мыслями читателей", о близости затрагиваемых "предметов" (С. 64). А причиной такого духовного соприкосновения С. Розенберг видит в "колеблющемся умонастроении" общества, действительность которого людей "толкает на думы", которые, к сожалению, имеют хаотичный характер, заставляя "метаться человека и в своих чувствах…"
(Там же). И такой же иноявный вид, полагает критик, имеют "души и чувства гр. Толстого": "знает он, по-видимому, в чем заключается "истина", "смысл жизни", а все же сердце его разрывается от отчаяния", – он не знает как достигнуть того и другого" (Там же).

И, чтобы преодолеть "положение" пьяного (Там же), С. Розенберг призывает не отворачиваться от любого возможного пути выздоровления, т.к. общество "уж очень нуждается в указании какого бы ни было пути", а
"последние произведения гр. Толстого" касаются "больных мест" его
"организма", т.к. их автор "в своем уме" и сердце переживает "думы и чувства" этого общества (С. 65). А толстовский путь лежит через
"евангельскую истину о непротивлении злу насилием", согласно которой истина эта "проста, ясна и разум на практической моралью для каждого человека в отдельности и всех людей вместо" (Там же). Поэтому критик еще более недоумевает по поводу того, что Толстому достается от современных журналов и газет, т.к. истина эта оказалась "старой". "Кажется, для нас, добрых христиан, – восклицает С. Розенберг, – в этой истине ничего нового нет, никакой "Америки" граф Толстой нам не открыл" (Там же).

И далее автор статьи размышляет о том, почему этот такой "ясный, простой и разумный" путь оказался "не ко двору". Критик не отрицает того, что он не прост, что многим не по силам такие испытания и что даже для тех, кто ступил на этот путь, как Л.Н. толстой, он оказался мучительным, хотя, несомненно, прекрасным".

"Наша литература, – с горькой иронией замечает С. Розенберг, пришла на помощь читателю по предмету мучительных размышлений, вызываемых проповедью графа Толстого о непротивлении злу насилием?" (С. 66). Здесь он имеет в виду ряд публикаций в периодической печати: статью неизвестного "Z" в журнале "Вестник Европы". критическую работу Ореста Миллера в "Новостях", безымянные отклики в библиографическом отделе "Русской мысли", а также статью в журнале "Северный вестник", автор которой спрятался под криптонимом Н.М., но легко угадываемый как Н. Михайловский. А сожалеть С.
Розенберга заставило то, что они каждый по-своему пришли к единому мнению о невозможности воплощения в жизнь этого положения: "…Критики, единодушно заявляя, что учение о непротивлении злу насилием "симпатично", находят его, однако, и "странным", и даже "вредным", т.к. оно содействует распространению бесстрастия, индифферентизма в нашем обществе, которое и без того не отличается особенною прытью…" (Там же). Сильнее всего критика возмутило утверждение одного из своих коллег, что "будто кто-то из народа уже сказал" (Там же), по поводу чего автор статьи задался риторическим вопросом: "Кто именно юродствует", граф Толстой, или его критики?" (С. 67).

Ответ С. Розенберг ищет долго и сложно. Для этого он прибегает к примеру спора купца и инженера о дороге из Петербурга в Берлин. Инженер проводит на карте прямую линию и говорит, что так нужно строить дорогу, т.к. она будет удобней, полезней. Я купец отрицает это, заявляя, что по
"нарисованному" пути он сгинет в болоте. Но с возможностью полета на воздушном шаре по этому "нарисованному" пути он соглашается, хотя при этом говорит инженеру, что у него в руках "живое дело", что ему некогда заниматься размышлениями об удобствах дороги. Инженера критик называет
"идеалистом", а купца "практиком", признавая правоту каждого из них и замечая, что цели у них разные: у одного – далекие, устремленные в будущее, а у другого – непосредственно самые близкие, основывающиеся на настоящем. И при разрешении этого спора каждой должен руководствоваться "разумным принципом", а не "предрассудком", считает С. Розенберг, хотя даже в таком случае не всегда все бывает гладко. Но, по его мнению, именно это
"случилось с критиками последних произведений графа Толстого" (С. 72).

Иллюстрацией тому послужила выдержка из одной статьи, в которой рассматривалась ситуация, когда людоедское племя зулусов пришло к отцу семейства за его детьми. по мнению автора этой статьи, "добродетель, нравственный долг, вызываемый в душе всем существом человеческой и нечеловеческой природы – защитить своих детей силою, когда это нужно для сохранения их блага или жизни" (Там же), а не размышлять об истине, смысле и жизни и других прекрасных материях в то время, когда будут гибнуть собственные дети, т.к. из-за этого принципиального "отношения к творимому злу" и "зло будет крепнуть и расти во все стороны" (Там же). С. Розенберг считает, что этот критик был не прав ставя так вопрос. Такое понимание, по его мнению, далеко от толстовского, хотя находит повод для такого осмысления в ответе самого писателя, которого заключается в том, что нужно было "постараться внушить" зулусам страшное значение их поступка, но при этом "покорясь им по силе" (Там же). Критик с грустью замечает: "Конечно, внушение в смысле моральной проповеди бесполезно в этом случае, как бесполезно советовать купцу пользоваться "нарисованным" (Там же). Поэтому для С. Розенберга становится вдвойне важной и необходимой задача взглянуть по-новому и под другим углом на изыскания Толстого в области морали, доказать, что не все здесь однозначно, а также объективно оценить всю критику, обрушившуюся на него.

С. Розенберг говорит, что не правы те, кто обвиняет писателя в излишнем философствовании, которое неприемлемо для людей, живущих на грешной земле, а не на небе. Об отце этих несчастных детей он говорит так: "Ему как человеку, обязательно было думать и о завтрашнем дне, о том, что будет и может быть через год, через 10 лет. Тогда, может быть, и зулусов бы не было. Тогда, может быть, учение о непротивлении злу насилием оказалось бы практически годным в настоящем, в борьбе с зулусами…" (С. 73). Критик считает именно отца виновным в смерти детей, что его бездействие и попустительство способствовало "делу гнусному и невыгодному", а
"необходимость защищаться" заставила делать это, "не рассуждая и не разбирая средств, подобно великому зверю", тем самым подменяя "добродетель и нравственный долг" "звериной непосредственностью" (Там же).

А современную критику С. Розенберг отождествляет с этим главой семейства и причину такого вывода видит в том, что гениальность критика определяется мнением "толпы", которая "всегда предпочитает "синицу в руках
– журавля в небе" (С. 74), т.е. она интересуется "ближайшим успехом борьбы". Критика очень волнует вопрос, что ждет общество дальше: "Но куда поведет в будущем это блистательное достижение одних ближайших целях" (Там же) и констатирует: "этот вопрос в наше "практическое" время" есть вопрос глупый, и им задаются одни "юродствующие" (Там же).

С. Розенберг разочарован тем, что критики отвергают всякую мораль, которая, какой бы ни была, несет порядок и не допускает возникновения зля.
По его мнению, это противоестественно, т.к. "более или менее конечная, отдаленная цель" в жизни человека всегда есть, только она не осознана, "она всегда перед глазами".

А "беду" своих современников он видит в том, что они сами плодят вокруг себя зулусов, подчиняясь звериному закону, называемому "борьбой за существование", заботясь о "ближайших интересах сегодняшнего дня" (Там же).
Но самое поразительное для С. Розенберга то, что, когда таким людям говорят, что жизнь их в общем-то бессмысленна, что "насилие есть гнусное и невозможное средство" (Там же), они с "благородным негодованием" обвиняют зулусов, что именно они мешают достижению благоприятного "общего итога" их жизни.

Но самым обидным для С. Розенберга стал тот факт, что и здесь критики, самые близкие к литературе люди, не выделяются из общей массы, что их голоса звучат в унисон с общественным мнением, порой даже противореча себе.
Беспрецедентным примером этого для критика послужил журнал "Вестник
Европы", на страницах которого почти одновременно с уже упомянутой статьей
"Z", который отрицает толстовскую мораль, аргументируя свою точку зрения тем, что в случае ее применения "зло будет крепнуть и распространяться во все стороны беспрепятственно" (С. 76), появилась прекрасная статья г. З.
Слонимского под названием "Поэзия и проза войны", в которой осуждается война как насилие, существование которого невозможно даже в качестве
"способа разрешения международных столкновений" (Там же). С. Розенберг иронизирует над "Вестником Европы", который горячо поддерживает и того, и другого критика.

Надо сказать, что автор статьи в конце концов формирует главную проблему современного ему общества. Суть ее он видит в том, что люди,
"европейские" в том числе, всей душой за программу о непротивлении злу насилием, но воплощать ее в жизнь не торопятся, из разряда "симпатичной и прекрасной" она переходит в категорию "странных и вредных". Он недоумевает, почему "отпор", исходящий от "лучшей интеллигентской части общества", был встречен с радостью некоторыми критиками, один из которых, а именно Н.М.
(вероятнее всего это опять Н. Михайловский, чему будет подтверждение в дальнейшем), на страницах "Северного вестника" воскликнул: "Жив Бог, жива душа литературы, проповедь общественной анестезии и квиетизма встречает отпор…" (С. 78). С. Розенберг считает, что здесь плакать нужно. а не радоваться. Отвергает он и мнение Н.М., что Л.Н. толстой, как великая сила
"может приносить и пользу, и вред", одним и тем же напряжением легких раздуть огонь и погасить "светильник только смрад и копоть, которые все субъективно принимаете за свет?" (Там же).

Достаточно интересна мысль С. Розенберга о том, что, если бы Толстой со своей со своей идеей появился в шестидесятые годы, в "эпоху "пробуждения", то он пришелся бы как нельзя кстати: "…Веяния об упразднении крепостного права носились тогда в воздухе", "…тогда отвращение против всякого вида насилия живо было в общественном сознании…". И продолжая, критик приходит к выводу, что в то время идея была востребована, а теперь нет, хотя
"проповедь та же самая…" (С. 78). но нужен, по мысли С. Розенберга, Толстой и сейчас, т.к. он в каждом будит вопрос: "что мы желаем?" (С. 80). Он полагает, что, если бы люди почаще себя об этом спрашивали в своих постоянных воздействиях на других людей контролировал себя, немного хоть отвлекаясь от темы ближайших интересов", тогда "может быть, истина, написанная в книжке, истина в принципе, стала бы истиною и в жизни" (Там же). Критик просит вдуматься в мудрую русскую поговорку "Гром не грянет, мужик не перекрестится" и понять
"практическое значение" всяких "теоретических истин".

К этому же он склоняет и г. Скабичевского, тем самым отвечая на его вопрос, заявленный как проблема в начале статьи.

В заключение С. Розенберг, пророча, призывает: "Стройте громоотвод, ибо и вновь ударит" (С. 82).

В 11-ом номере "Русского богатства" за 1886 год статью постоянного раздела "Журналистика русская" написал М. Филиппов2 и среди прочего затронул такой вопрос: "Сказание Владимира Короленко и его отношение к учению Льва Толстого" (С. 185). Критик пытается доказать, что Короленко, выступая против идей Толстого своим новым произведением, ошибается, что он
"сильно погрешает против истины", называя людей, которые противопоставляют силе любовь" и проповедуют "непротивление злу насилием", "смиренными овцами" (С. ). Филиппов призывает вспомнить "силу духа, обнаруженную слабыми женщинами и даже детьми, которых терзали звери в римских амфитеатрах" (С. ) и сделать это для того, чтобы понять превосходство
"нравственной мощи над всякой физической силой" (С. ). Критик не признает положения Короленко о том, что "сила сама по себе не есть ни зло, ни добро, что "все" зависит от ее "применения": "…она есть зло, если употребляется с целью нападения и преследования своекорыстных целей; она – добро, если мы пользуемся ею для защиты слабого от сильного" (С. ).

Такое утверждение вызывает в Филиппове протест: "Кроткие и особенно христиане, не употребляя насилия для защиты слабых, тем не менее, повлияли на тысячи современных и на целый ряд грядущих поколений, раскрыв им смысл истинной любви" (С. ). И приводит пример обратного, "пример борьбы против насилия равным ему насилием": "пример, данный нам французской революцией прошлого века, привел к торжеству личного эгоизма и ненасытного честолюбия нескольких вожаков, которые, будучи детьми революции, под конец пожрали свою собственную мать…" (С. ).

Критик прибегает к еще одному примеру – образцу перерождения, когда тиран и гонитель христианства Павел превратился в "апостола нового учения", а сделало его таковым, восклицает Филиппов, "созерцание подобной силы духа"
(С. ).

Обращается критик и к другому авторитету современности – Виктору Гюго.
Он пишет, что не один Толстой считал «самопожертвование, не сопровождаемое насилием, высшей степенью героизма» и еще раз призывает воспользоваться своей памятью и вспомнить в «93-ем году» противостояние Говена и Лантенака.
Когда Говен побеждает Лантенака? Тогда ли, когда он берет приступом его замок или тогда, когда идёт вместо него на плаху?» (С.199).

И здесь Филиппов делает резкий переход, тем самым обозначая главную проблему своей статьи: «Вот о чём не мешало бы подумать противникам учения
Толстого» (С. 199).

Эта фраза стала финальным аккордом работы М. Филиппова, но не последней в деле всего журнала по защите права Л. Толстого на свои собственные взгляды и принципы какими бы чуждыми они ни были общественному вкусу.

Конечно же, львиная доля этого дела легла на плечи Л.Е. Оболенского.
Его взаимоотношения с критикой нельзя было назвать добрыми и благожелательными. Упреки порой носили даже личный характер. Оболенский вел активную переписку со своими отношениями, демонстрируя в них верх уважения и тактичности. Так в письме за 1885 год к одному из самых простых своих противников к Н. Михайловскому, он пишет: «… журнал мой я издавал с целью служить истине народу и прогрессу, которых не отождествляю с Вами и поэтому не обязан вовсе оправдываться в личных оскорблениях, которых могло быть и больше. Не скажу же я этой фразы потому, что считаю всякие личные оскорбления преступлением очень большими, а литературные тем более, а если они не справедливы, то и оправдания им придумать не могу, (если они совершены мною) – ибо я всегда старался и другим советовал в моих статьях относится справедливо даже к врагам своим, хотя, конечно, мог нарушить сам невольно этот основной принцип моего литературного credo. Вот почему я считаю своим долгом оправдаться и от Ваших обвинений.»3

А в более поздним письме относящимся, вероятно, к концу 80-х, из-за просьбы Михайловского не высылать ему журнала «Русское богатство»,
Оболенский по-настоящему сокрушается: «…Не могу не выразить сожаления, что
Вы выбрасываете единственное зеркало, в котором хоть изредка могли бы встретить отражение ваших вольных или невольных недоразумений. Допустим даже, что моё зеркало может ошибаться : и все же лучше какое-нибудь, чем никакого. Меня удивляет, что Вы, человек, считающийся либеральным, не в состоянии выносить ни малейшей критики. Неужели Вы не знаете, что деспоты доходят до звериного образа которому, между прочим, что разбивали то зеркало свободного слова, в которое могли бы видеть себя. Вы не в силах запретить моего журнала и вот Вы его выбрасываете из своей комнаты»4».

На различного рода нападки Л.Е. Оболенский отвечал и на страницах своего журнала, прячась чаще всего за излюбленным псевдонимом
«Созерцатель», стремясь тем самым к объективному читательскому восприятию проблемы. Одна из таких статей касалась степени влияния, оказываемого на
Оболенского Л.Н. Толстым. В этой работе под названием «Обо всем» с говорящим подзаголовком «Два слова нашим критикам» Оболенский в полном смысле оправдывается.

Первое обвинение состояло в том, что якобы его роман «Два полюса» является всего лишь популяризацией идей Л.Н. Толстого. Это сильно возмутило автора этого произведения. Близость идей главного героя (а, следовательно, и его создателя) и идей Л.Н. Толстого «Созерцатель» объясняет просто совпадением. Он поясняет, что г. Оболенский (т.е. он сам) сумел создать тот тип нового человека, который воплотился позже во Л.Н. Толстом, который не мог даже послужить прототипом, т.к. ко времени создания романа Оболенский с
Толстым знакомы не были. Созерцатель видит в этом совпадении идейную близость двух людей. Он приводит факт, который говорит о том, что
Оболенский ещё в 1879 году заявил, что в основе все6й его деятельности будет лежать принцип любви, который позже у Толстого трансформируется в формулу «не противься злу насилием», которое содержатель у Оболенского находит под определением «враждя». И автор статьи вновь повторяет, что это могло служить лишь только свидетельством духовной близости двух людей, и ничем иным.

Вторым обвинением, разбираемым в статье, стало заявление г.
Скабичевского о том, что в одном из героев романа «За идеологом» Л.Е.
Оболенский изобразил последователя идей Л.Н. Толстого, при этом «написал на своего сотрудника такую сатиру, какой никто ещё на него не писал» (С. 211).
«Созерцатель» возражает этому, говоря, что автор романа хотел нарисовать карикатурный тип последователя Евангельского учения, такого человека, который навязывается в последователя учения, но в результате искажает его. самое же главное для автора, по мнению «Созерцателя», становится то, что этот тип делается лучше, чем прежде, посредством этого учения, что-то, но он выносит из него. И с Л.Н. Толстым этот тип ничего общего не имеет
«Созерцатель» восклицает: «Необходимо всегда отделять идею от её существования в действительности» (С. 213), и далее замечает, что если она делается «каррикатурно», то вина никак идет. В своем размышлении автор статьи идет дальше и с сожалением обнаруживает такой паразитический тип и в области литературы, непосредственно в критике. Их, т.е. работников этого умственного труда, отличает, по мнению критика, полное отсутствие творчества и рабская обезьянья подражательность» (С. 214). И, подытоживая,
«Созерцатель» подчёркивает, что тип созданный Оболенским не имеет с Толстым ничего общего и что автор романа преследовал совсем иные цели, но никак не написание сатиры на почитаемого им человека.

Как критика, писателя и редактора журнала Л.Е. Оболенского не устраивало качество современной ему литературной критики. Он неоднократно, использует любую возможность, говорит о её непрофессионализме и тенденциозности, в том числе и по отношению по Л.Н. Толстому. Уже в самой первой статье из задуманного цикла этот журналист задается целью разогнать
«туман, напущенный прессой» на личность великого писателя. Значимым в этом смысле стало её название: «Русская мыслебоязнь и критика Толстого».

По словам Оболенского «едва ли был хоть один выдающийся человек в древнем и средневековом мире, а отчасти ещё и в наше время, который не был бы так или иначе истерзан толпой, не понят, оклеветан, обвиняем в нелепостях и пр., и пр., начиная от Сократа и кончая даже Байроном,
Пушкиным и Достоевским (С. 119). В нем вызывает удивление такое явление в русской истории, когда только мерь великого человека заставляет всех образумиться и перестать ненавидеть все выдающиеся и гениальное, воплощающееся в нем.

Усердствовали, по замечанию критика, все: от мелкой и провинциальной прессы до самой крупной различного толка, но ничего из никто из них не вспомнил, что Л.Н. Толстой – «гениальный творец «Войны и мира» (С. 122).
«О, нет, русские ученые такими пустяками не занимаются!» – негодующе кричит
В.Г. Белинский (Там же). Его возмущает, как некий г. Семевский занимается
«по русскому обычаю» «перетряхиванием старого белья» Л.Н. Толстого (там же), как «даже кроткий и тишайший Орест Миллер выступил против Толстого со своею славянофильскою палицею, взятою на время у Алёши – Поповича» (там же). Вспомнил и г. Скабичевского, содержание статей которого не раз вызывали протест у Л.Е. Обаленского, который негодует по поводу того, что даже те печатные органы, которые осмелились предпринять попытку защитить
Л.Н. Толстого (газета «Неделя» и «Новое время») не были забыты бушующей критикой. При этом замечает, что только иностранные научные и философские журналы по достоинству оценили систему Л.Н. Толстого, и приходит к выводу, что европейская критика вообще по своей сути противоположена российской.
Она «знает цену плодам оригинального творчества и умеет мириться со странностями и даже абсурдами гениев, выбирая то полезное и ценное, что они дают человечеству» (С. 125), тем не менее понимая, что «без творческой оригинальности прогресс остановился бы» (Там же) Примером такого честного подхода в русской печати для Оболенского служит критика 60-х годов: «подъем нашей мысли, когда имела в литературе людей глубоко и всесторонне образованных» (Там же). А современную критику он называет «полной», которая, в отличие от своих учителей «втащила на литературный эшафот гениального романиста и каждый стегал её сколько мог и сколько хотел» (С.
121). По мнению Оболенского, этого не достоин «Живой гениальный старик, беспредельно честный и искренний, беспредельно любящий и тонко чувствующий, который жаждал одного: принести людям, хоть в конце жизни, ту пользу и ту истину, которую, казалось ему, он осознал на склоне лет». (С. 122).
Допустим, что он ошибся, – пишет Оболенский, – но не с одним величайшим преступником ни один самый жестокий прокурор не стал бы так обращаться на суде, как обращались с Л.Н. Толстым его критики». (С. 123) Объяснение этому находит в психологическом законе истории: «Таков удел каждого, кто выделяется из толпы». (там же). А почему это так? А потому что, говоря словами Л.Е. Оболенского «оно объяснило только паникой стадной мыслебоязни
(С. 124): «Это – болезнь идей, непривычна к ним, незнание того, что идеи – светочи прогресса, творческое семя лучшей жизни, а вовсе не какой-то спрут, который схватит и потащит в океан». (С. 125) Критик протестует, полагая, что нельзя впадать в крайности: слепо отвергать, не пытаясь обнаружить рационального зерна, или же как стадо, броситься, очертя голову, за мыслителем. Иначе, прибегая к цитате самого Л.Н. Толстого, говорит
Оболенский, «прокуроры перестанут обвинять, городовые противиться злу насилием богачи бросят свои богатства и станут пахать землю, а молодёжь перестанет учиться, получать дипломы, занимать места и заниматься общественными вопросами». (там же) Если бы нападавшие не трусили мыслить, то полагает критик «Русского богатства», могли бы понять несостоятельность этих положений, они бы увидели главный недостаток Л.Н. Толстого в них, который Оболенский называет как "рациональный метод", приведший этого великого мудреца к "крайностям отрицания почти всего существующего" (С.
124), сделавший его учение "совершенно не практичным и могущим иметь только критико-отрицательное значение, да и то не полное" (Там же), т.к. писатель
"выметал из избы вместе с сором все нужное" (Там же), которое бесспорно было.

И в результате всех этих размышлений в дальнейшем автор статьи обращает внимание на ту часть современной критики, которая взяла на себя роль средневековой инквизиции: "Она стремится только показать, в чем писатель отступил от шаблона либерального или консервативного, и затем сыплет на него прокурорские от имени либерализма или консерватизма, смотря по своей принадлежности к тому или другому лагерю" (С. 126). Образчиками такой критики для Оболенского являются г. Михайловский и г. Слонимский, которые ставят Толстому в вину то, что его идеи "понравились какой-то газете, не переделали ее радикально, т.к. эта газета продолжает любить балет!" (Там же).

Оболенский предвосхищает попытку объяснить такой хищнический выпад в сторону Толстого не мыслебоязнью и консерватизмом, а "бессознательным демократизмом". Он пишет, что "мы не знаем ничего почтеннее сознательного демократизма кухонь и лакейских, когда сплетничают и зубоскалят о господах потому, что их третируют свысока, с точки зрения дворницкой, не зная, что эти господа Шекспиры, Гумбольдта, Байроны" (С. 127).

Не разделяет Оболенский точки зрения об излишнем холопстве публики перед гением. Он утверждает, что нельзя уподобляться поведению школьников перед учителем, старающихся делать вид, что "вовсе им не увлечены", что "у них достаточно собственного ума", чтобы и к гению относится критически. И поэтому-то, заключает критик, они лезут из кожи вон, чтобы уловить у него какую-нибудь ошибочку, противоречие, и при этом "часто впадают в невозможные нелепости" (С. 128).

Оболенский оба эти случая называет "умственным рабством", которое замечает по отношению ко Л.Н. Толстому у Скабичевского, который в одной статье возмущается, что "Толстого за то, что он великий художник, считают способным быть "великим философом", а в другой замечает, что "нельзя быть гениальным художником, не будучи широко образованным и мыслящим человеком"
(С. 127). Такое противоречие, по мнению Оболенского, не к лицу "старому почтенному критику", которому "нечего бояться, что он унизит себя, если отнесется с уважением к великому таланту и многое извинит ему уже за то одно, что он раньше дал, особенно если известно, что он человек бесспорно честный, искренний и любящий человечество" (С. 128).

В следующих главах своей работы Л.Е. Оболенский обращается к статьям
Н.М. Михайловского, которые были напечатаны в трех номерах "Северного вестника", сразу же указывая на то, что г. Михайловский в своих статьях о
Толстом "явился выразителем мнения улицы и не внес в свою критику ни малейшей "истинной" критики" (С. 129). Оболенский сразу же оговаривается, что быть голосом толпы почетно, если только толпа права, чего, к несчастью, он не находит. Поэтому, возражая Н.М. Михайловскому, пытается открыть глаза всей улицы.

Начинает критик с формы и метода написания Михайловским своих статей, характер которых Оболенский определяет одним словом – "неуловимость" (Там же). Он укоряет автора этого метода за "порхание, подобно мотыльку, с одного цветка на другой", за то, что этот "не пытается изучить писателя и сперва систематически изложить его идеи, а потом систематически их разобрать" (Там же). Хотя, как замечает критик умеет писать иначе, т.е. доказывая свои идеи и развивая их" (С. 130). Поэтому прием "подшучивания",
"бросания вопросов и прибауточек", по мнению Оболенского, не случаен, т.к.
Михайловский хочет добиться того, чтобы его статьи пришлись по вкусу русскому читателю, который "любит легкое чтение", а "личные сплетни и нападки" отвечают этому как нельзя лучше. Поэтому-то, согласно Оболенскому, они занимают большую часть опусов Михайловского, стремящегося развенчать всеобщую любовь публики ко Л.Н. Толстому, отождествляя ее с холопством,
"битьем лба" (С. 131).

Оболенский против выдвинутого Толстому обвинения в
"непоследовательности", проявляющейся в том, что, будучи богачом, он проповедует нищенство, описываемое им в новом томе сочинений, за которые должна заплатить бедная труженица, "чтобы прочесть его проповеди о прелести нищеты и прочем" (Там же). Даже робкая защита Л.Н. Толстого г. Слонимским
Оболенский считает недостаточной и унизительной, т.к. он "подразумевает, что обвинения против Толстого справедливы, и только критики Толстого еще хуже его" (С. 132). Оболенского удивляет, что русская либеральная журналистика не понимает, почему Толстой не поступает вопреки семье, что он
"гораздо выше и чище, чем простой страх опеки и семейной вражды" (С. 133).
Здесь критик имеет в виду толстовскую идею о превосходстве бедности перед богатством и с презрением к деньгам, его желании раздать имущество или отказаться от доходов. Оболенский говорит, что Л.Н. Толстой мог бы деспотическим образом

Заключение

О Л.Н. Толстом написано множество работ как его современниками, так и его потомками. Далеко не простое творчество этого писателя требовало осмысления, которое происходило в умах людей в каждом случае по-своему.
Создается впечатление, что так никто не увидел подлинного лица Л.Н.
Толстого. Особенно последнего периода его жизни. Как нельзя лучше подходят сюда слова М.А. Протопопов, которые указывают на главную ошибку критики того времени: "Толстой поучителен и важен для нас не как изобразитель жизни, не как показатель ее нужд и требований, не как выразитель идеалов известной общественной группы – ничем подобным он и не был никогда: он поучителен как самостоятельный духовный мир, интересен как нравственная личность…"1 А ведь сам Протопопов резко отрицал идеи толстовства, но право человека на свою внутреннюю духовную жизнь неизменно признавал.

Так или иначе, но о Толстом писали. Противоречивое, наполненное страданием бытие гения русской литературы в последние годы рождало столь же разноликое суждение о нем. Это, несомненно, сказывалось на восприятии в общем толстовского учения и его произведений в новом духе. А.М.
Скабичевский, Н.К. Михайловский, М.А. Протопопов, Р.А. Дистерло, Е.В.
Марков, П.И. Ткачев, позже В.Г. Короленко, М.Горький, Р.В. Иванов-Разумник,
Д.Н. Овсеенко-Куликовский, Дм.С. Мережсковский, Л.М. Шестов, И.А. Ильин и многие, многие другие писали о Толстом. Но в этом смысле становится актуальным афоризм "В споре рождается истина" и очень точной мысль Л.Е.
Оболенского о необходимости синтеза различных точек зрения, тот или иной вопрос для того. чтобы понять главное. "…Необходимо помнить, что истина лежит в объединении и примирении их итогов, путем строго критического разбора, и затем синтеза"2.

Как "человек совсем искренний, ужасно много работающий для своего журнала и желающий в нем проводить убеждения хорошие и честные"3, а еще тонко и глубоко чувствующий и достаточно известный среди своих современников, судя по их откликам о нем, Л.Е. Оболенский вполне мог занять свое место среди признанных критиков творчества Л.Н. Толстого, стать еще одной ступенькой в вершине понимания духа этого писателя.

Наследие Л.Е. Оболенского велико, он еще ни раз может стать объектом самого пристального внимания какого-нибудь исследователя. Так, достаточно обширна и интересна переписка Оболенского с секретарем Л.Н. Толстого В.Г.
Чертловым, во многом благодаря которому складывалось толстовское мнение о редакторе "Русское богатство". Переписка писателя и его секретаря, а также переписка Оболенского с Л.Н. Толстым могла бы послужить хорошим материалом для изучения взаимоотношений Л.Н. Толстого и Л.Е. Оболенского.

Примечания

Введение

1 Оболенский Л. Идеалы нашей жизни и литературы: (критический этюд).
Статья III // Русское богатство. – 1885. – № 12. – С. 226.

2 Горбачев Н.А. Лев Толстой – художник и мыслитель в литературной критике XIX–XX вв.: Учебное пособие. – Махачкала: Изд-во ДГУ, 1903. – 78 с.

Глава первая

1 Б.п. . Л.Н. Толстой. "Власть тьмы". Драма в пяти действиях. Издание склада "Посредник", 198 стр. Цена 5 к. // Русское богатство. – 1887. – № 2. – С. 207–208.

2 Лисовский А. Смерть Ивана Ильича: Этюд // Русское богатство. – 1888.
– № 1. – С. 180–197. Далее все ссылки на эту работу приведены в тексте с указанием страницы.

3 Струнин Дм. Выдающийся литературный тип: Объективно-критический очерк
// Русское богатство. – 1890. – № 4. – С. 106–125. Далее все ссылки на эту работу приведены в тексте с указанием страницы.

4 Созерцатель . Обо всем // Русское богатство. – 1887.
– № 4. – С. 113–128. Далее все ссылки на эту работу приведены в тексте с указанием страницы.

Глава вторая

1 Цит. по: Книгин И.А. Леонид Егорович Оболенский – литературный критик. – Саратов: Изд-во СГУ, 1992. – С. 26.

2 Там же.

3 Оболенский Л.Е. Л.Н. Толстой. Его философские и нравственные идеи. –
СПб, 1886; 2-е изд. – СПб, 1887.

4 Цит. по: Книгин И.А. Леонид Егорович Оболенский – литературный критик. – Саратов: Изд-во СГУ, 1992. – С. 73.

5 Оболенский Л. Идеалы нашей жизни и литературы: (Критический этюд).
Статья III // Русское богатство. – 1885. – № 12. – С. 225–232.

6 Там же. С. 225.

7 Оболенский Л. Русская мыслебоязнь и критики Толстого // Русское богатство. – 1886. – № 8. – С. 117–168.

8 Оболенский Л. Идеалы нашей жизни и литературы: (Критический этюд).
Статья III // Русское богатство. – 1885. – № 12. – С. 225–232.

Далее все ссылки на эту статью приведены в тексте с указанием страницы.

9 Оболенский Л.Е. Толстой о женском вопросе, искусстве и науке: (По поводу заметки г. Скабичевского) // Русское богатство. – 1886. – № 4. – С.
167–176.

Далее все ссылки на эту статью приведены в тексте с указанием страницы.

10 Оболенский Л.Е. Л.Н. Толстой и О. Конт о науке: (Ответ г.
Скабичевскому) // Русское богатство. – 1886. – № 5–6. – С. 349–361.

Далее все ссылки на эту статью приведены в тексте с указанием страницы.

11 Оболенский Л.Е. Основные начала философии Льва Толстого: Критические исследования // Русское богатство. – 1886. – № 9. – С. 129–173.

Далее все ссылки на эту статью приведены в тексте с указанием страницы.

12 Оболенский Л. Мораль и социальные взгляды Толстого // Русское богатство. – 1886. – № 10. – С. 157–199.

Далее все ссылки на эту статью приведены в тексте с указанием страницы.

Глава третья

1 Розенберг С. Юродство и фарисейство: (По поводу полемик с гр. Л.Н.
Толстым) // Русское богатство. – 1886. – 10. – С. 63–82.

Далее все ссылки на эту статью приведены в тексте с указанием страницы.

2 М. Ф. Журналистика русская // Русское богатство. – 1886. – №
11. – С. 185–199.

Далее все ссылки на эту статью приведены в тексте с указанием страницы.

3 Оболенский Л.Е. Письмо к Н.К. Михайловскому от 31 марта 1885 года //
Рукописный отдел ИРЛИ РАН (Пушкинского Дома). Ф. 181. Оп. 1. Ед хр. 493. Л.
3–12.

4 Оболенский Л.Е. Письмо к Н.К. Михайловскому // Рукописный отдел ИРЛИ
РАН (Пушкинского Дома). Ф. 181. Оп. 1. Ед хр. 493. Л. 23–26.

5 Созерцатель . Обо всем: Два слова нашим критикам //
Русское богатство. – 1886. – № 1. – С. 208–216.

6 Оболенский Л. Русская мыслебоязнь и критики Толстого // Русское богатство. – 1886. – № 8. – С. 117–168.

Далее все ссылки на эту статью приведены в тексте с указанием страницы.

7 Созерцатель . Обо всем: (Критические заметки) //
Русское богатство. – 1883. – № 1. – С. 213–234.

Далее все ссылки на эту статью приведены в тексте с указанием страницы.

8 Л. О. Обо всем: (Критические заметки) // Русское богатство. – 1887. – № 1. – С. .

9 Созерцатель . Из общественной хроники: (Вместо
«Внутреннего обозрения») // Русское богатство. – 1887. – № 1. – С. 211.

Заключение

1 Цит. по ст.: Магдеева Г.М. Мировоззрение и творчество Л.Н, Толстого в интерпретации М.А. Протопопова // Слово и мысль Льва Толстого:
Филологические разыскания. – Казань: Изд-во ГКУ, 1993. – С. 83.

2 Л. О.. Обо всем: (Критические заметки) // Русское богатство. – 1887. – № 1. – С. .

3 Толстой Л.Н. Полн. собр. соч.: В 90-та т. – М.: ГИХЛ, 1935. – Т. 85.
– С. 134.

Библиография[1]

I.

1. Созерцатель . Обо всем: (Критические заметки) //
Русское богатство. – 1883. – № 1. – С. 213–234.

2. Созерцатель . Обо всем: (Критические заметки) //
Русское богатство. – 1885. – № 9. – С. 160–173.

3. Оболенский Л. Идеалы нашей жизни и литературы: (Критический этюд).
Статья III // Русское богатство. – 1885. – № 12. – С. 225–232.

4. Созерцатель . Обо всем: Два слова нашим критикам //
Русское богатство. – 1886. – № 1. – С. 208–216.

5. Оболенский Л.Е. Толстой о женском вопросе, искусстве и науке: (По поводу заметки г. Скабичевского) // Русское богатство. – 1886. – № 4. – С.
167–176.

6. Оболенский Л.Е. Л.Н. Толстой и О. Конт о науке: (Ответ г.
Скабичевскому) // Русское богатство. – 1886. – № 5–6. – С. 349–361.

7. Созерцатель . Обо всем: Два слова нашим критикам //
Русское богатство. – 1886. – № 5–6. – С. 349–361.

8. Оболенский Л. Русская мыслебоязнь и критики Толстого // Русское богатство. – 1886. – № 8. – С. 117–168.

9. Основные начала философии Льва Толстого: Критическое исследование //
Русское богатство. – 1886. – № 9. – С. 129–173.

10. Розенберг С. Юродство и фарисейство: (По поводу полемик с гр. Л.Н.
Толстым) // Русское богатство. – 1886. – 10. – С. 63–82.

11. Оболенский Л. Мораль и социальные взгляды Толстого // Русское богатство. – 1886. – № 10. – С. 157–199.

12. М. Ф. Журналистика русская // Русское богатство. – 1886. –
№ 11. – С. 185–199.

13. Л. О. Обо всем: (Критические заметки) // Русское богатство. – 1887. – № 1. – С. 179–207.

14. Созерцатель . Из общественной хроники: (Вместо
«Внутреннего обозрения») // Русское богатство. – 1887. – № 1. – С. 208–220.

15. Б.п. . Л.Н. Толстой. "Власть тьмы". Драма в пяти действиях. Издание склада "Посредник", 198 стр. Цена 5 к. // Русское богатство. – 1887. – № 2. – С. 207–208.

16. Оболенский Л. Психология и мораль в новой драме Толстого: («Власть тьмы, или Коготок увяз – всей птичке пропасть») // Русское богатство. –
1887. – № 3. – С. 133–168.

17. Созерцатель . Обо всем // Русское богатство. –
1887. – № 4. – С. 113–128. Далее все ссылки на эту работу приведены в тексте с указанием страницы.

18. Лисовский А. Смерть Ивана Ильича: Этюд // Русское богатство. –
1888. – № 1. – С. 180–197. Далее все ссылки на эту работу приведены в тексте с указанием страницы.

19. Струнин Дм. Выдающийся литературный тип: Объективно-критический очерк // Русское богатство. – 1890. – № 4. – С. 106–125. Далее все ссылки на эту работу приведены в тексте с указанием страницы.

II.

1. Толстая А.Л. Отец: Жизнь Л. Толстого: В 2 т. – М.: Книга, 1989. –
502 с.

2. Толстой Л.Н. Полн. собр. соч.: В 90-та т. – М.: ГИХЛ, 1935. – Т. 85.
– С. 134.

3. Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 22 т. – М.: Худож. лит., 1984. – Т.
19–20: Письма: 1882–1910. – С. 60, 61, 63, 65–67, 101, 119, 121, 124, 139,
142, 174, 175, 465.

III.

1. Абросимова В. «…Рассказать жизнь, как она была…»: (Из писем Эмилия
Диллона к Л.Н. Тостому) // Вопросы литературы. – 1989. – № 11. – С.
124–172.

2. Асмус В.Д. Мировоззрение Толстого // Литературное наследство: Лев
Толстой. – М.: Изд-во АН СССР, 1961. – Т. 69, Кн. 1. – С. 35–102.

3. Бабаев Э.Г. Лев Толстой и русская журналистика его эпохи. – М.: Изд- во МГУ, 1978. – 96 с.

4. Бабаев Э.Г. Очерки эстетики и творчества Л.Н. Толстого. – М.: Изд-во
МГУ, 1981. – 200 с.

5. Виноградов И.И. «Главнейшая из наук» // Литературная учеба. – 1980.
– № 5. – С. 157–168.

6. Виноградов И.И. Критический анализ религиозно-философских взглядов
Л.Н. Толстого. – М.: Знание, 1981. – 64 с.

7. Глинский Б.Б. Л.Е. Оболенский // Глинский Б.Б. Среди литераторов и ученых. – СПб, 1914. – С. 268–278.

8. Горбанев Н.А. Лев Толстой – художник и мыслитель в литературной критике X{X–XX вв.: Учебное пособие. – Махачкала: Изд-во ДГУ, 1983. – 78 с.
-----------------------
[1] Ссылки на публикации в ж. «Русское богатство» приводятся в хрон. посл.
Остальные п. Библиографии строятся по алфитному принципу.



Страницы: 1, 2


© 2010 СБОРНИК РЕФЕРАТОВ